• Приглашаем посетить наш сайт
    Толстой (tolstoy-lit.ru)
  • «Пленный дух» (Моя встреча с Андреем Белым)

    Часть 1
    Часть 2

    Посвящается Владиславу Фелициановичу Ходасевичу

    I. ПРЕДШЕСТВУЮЩАЯ ЛЕГЕНДА

    Легкий огнь, над кудрями пляшущий,
    Дуновение - вдохновения!

    - Спаси, Господи, и помилуй папу, маму, няню, Асю, Андрюшу, Наташу, Машу и Андрея Белого...

    - Ну, помолилась за Андрея Белого, теперь за Сашу Черного помолись!

    Самое забавное, что нянька и не подозревала о существовании Саши Черного (а существовал ли он уже тогда, как детский поэт? 1916 год), что она его в противовес: в противоцвет Андрею Белому - сама сочинила, по женскому деревенскому добросердечию смягчив полное имя на уменьшительное.

    Почему молилась о нем сама трехлетняя Аля? Белый у нас в доме не бывал. Но книгу его «Серебряный голубь» часто называли. Серебряный голубь Андрея Белого. Какой-то Андрей, у которого есть серебряный голубь, а этот Андрей еще и белый. У кого же может быть серебряный голубь, как не у ангела, и кто же еще, кроме ангела, может называться - Белый? Все Ивановичи, Александровичи, Петровичи, а этот просто - Белый. Белый ангел с серебряным голубем на руках. За него и молилась трехлетняя девочка, помещая его, как самое любимое - или самое важное - на самый последок молитвы. (Об ангелах тоже нужно молиться, особенно когда на земле. Вспомним бедного уэльсовского ангела, который в земном бытовом окружении был просто непристоен!)

    Но имя Белого прозвучало в нашем доме еще до Алиной молитвы, задолго до самой Али, и совсем не в этом доме, и совсем иначе, ибо произнесено оно было далеко не трехлетним ангелом, а именно: моей теткой, женой моего дяди, историка, профессора Димитрия Владимировича Цветаева, и с далеко не молитвенной интонацией.

    - Последние времена пришли! - кипела она и пенилась на моего тихонько отсаживавшегося отца. - Вот еще какой-то Андрей Белый завелся, завтра читает лекцию. Мало им Горького - Максима, Белый -Андрей понадобился! А то еще какой-то Александр Блок (что за фамилия такая? Из жидов, должно быть!) сочинил «Прекрасную Даму», уж одно название чего стоит, стыда нет! Раньше тоже про дам писали, только не печатали, а в стол прятали, - разве что в приятельской компании. А всего хуже, что из приличной семьи, профессорский сын, Николая Димитриевича Бугаева сын. Почему не Бугаев - Борис, а Белый - Андрей? От отца отрекаться? Видно, уж такого насочинил, что подписать стыдно? Что за Белый такой? Ангел или в нижнем белье сумасшедший на улицу выскочил? - разорялась она, вся трясясь бриллиантами, крючковатым носом и непрестанно моргающими (нервный тик) желтыми глазами.

    - Молодость, Елизавета Евграфовна, молодость! - кротко отвечал мой отец. - А о чем лекция?

    - О символизме, изволите ли видеть! То-то символизм какой-то выдумали, что символа веры не знают!

    - Ну, ничего такого особо вредного я в этом еще не вижу... - осторожно (так по неизбежности просовывают руку в клетку к злому попугаю) вставлял мой отец, опасавшийся раздражать людей, а особенно - дам, а особенно - родственных, а особенно - родственных с нервным тиком (всегда - вся - тряслась, как ненадежно поставленная, неосторожно задетая, перегруженная свечами и мелочами зажженная елка, ежесекундно угрожающая рухнуть, загореться и сжечь). - Все лучше, чем ходить на сходки...

    - Студент! - уже кричала Какаду (прозвище из-за крючковатости носа и желтизны птичьих глаз). - Учиться надо, а не лекции читать, отца позорить!

    - Ну, полно, полно, голубушка, - ввязался вовремя подоспевший добродушнейший мой дядя Митя, заслуженный профессор, автор капитального труда о скучнейшем из царей - Василии Шуйском и директор Коммерческого училища на Остоженке, воспитанниками которого за малый рост, огромную черную бороду, прыть и черносотенство был прозван Черномор. - Что ты так разволновалась? Одни в юности за хорошенькими женщинами ухаживают, другие - про символизм докладывают, ха-ха-ха! Отец - почтенный, может быть, еще и из сына выйдет прок. - А ты как думаешь, Марина? Что лучше: на балах отплясывать или про символизм докладывать? Впрочем, тебе еще рано... -неизвестно к чему относя это «рано», к балам или символизму...

    И не мы одни были такая семья. Так встречало молодой символизм, за редчайшими исключениями, все старое поколение Москвы.

    Так я и унесла из розовых стен Коммерческого училища на Остоженке в шоколадные стены нашего дома в Трехпрудном имя Андрея Белого, где оно и осталось до поры до сроку, заглохло, притаилось, легло спать.

    Разбудил его, года два спустя, поэт Эллис (Лев Львович Кобылинский, сын педагога Поливанова, переводчик Бодлера, один из самых страстных ранних символистов, разбросанный поэт, гениальный человек).

    - Вчера Борис Николаевич... Я от вас к Борису Николаевичу... Как бы это понравилось Борису Николаевичу...

    Естественно, что мы с Асей, сгоравшие от желания его увидеть, никогда не попросили Эллиса нас с ним познакомить и - естественно, а может быть, не естественно? - что Эллис, дороживший нашим домом, всем миром нашего дома: тополиным двором, мезонином, моими никем не слышанными стихами, полновластным царством над двумя детскими душами - никогда нам этого не предложил. Андрей Белый - табу. Видеть его нельзя, только о нем слышать. Почему? Потому что он - знаменитый поэт, а мы средних классов гимназистки.

    Русских - и детей - и поэтов - фатализм.

    =========

    Эллис жил в меблированных комнатах «Дон», с синей трактирной вывеской, на Смоленском рынке. Однажды мы с Асей, зайдя к нему вместо гимназии, застали посреди его темной, с утра темной, всегда темной, с опущенными шторами - не выносил дня! - и двумя свечами перед бюстом Данте - комнаты - что-то летящее, разлетающееся, явно на отлете - ухода. И, прежде чем мы опомниться могли, Эллис:

    - Борис Николаевич Бугаев. А это - Цветаевы, Марина и Ася.

    Поворот, почти пируэт, тут же повторенный на стене его огромной от свечей тенью, острый взгляд, даже укол, глаз, конец перебитой нашим входом фразы, - человек уходил, и ничто уже его не могло остановить, и, с поклоном, похожим на пá какого-то балетного отступления:

    - Всего хорошего.

    - Всего лучшего.

    Дома, ложась спать:

    - А все-таки увидели Андрея Белого. Он мне сказал: «Всего лучшего».

    - Нет, мне - всего лучшего. Тебе - всего хорошего.

    - Нет, именно тебе - всего хорошего, а мне...

    - Ну, тебе - лучшего! (Про себя: сама знаешь, что - мне!)

    «Хорошего» или «лучшего» - осуществилось оно не через него. Встреча не повторилась. Странно, что, вращаясь в самом близком его кругу: Эллис, его друг Нилендер, К. П. Христофорова, сестры Тургеневы, Сережа Соловьев, брат и сестра Виноградовы - я его в той моей дозамужней юности больше не встретила. Никогда и не искала. Дала судьба раз - не надо просить второго. Слава Богу, что - раз. Могло бы и не быть.

    Впрочем, видела его часто, года два спустя, в «Мусагете», но именно - видела, и чаще - спиной, с белым мелком в руке обтанцовывающего черную доску, тут же испещряемую - как из рукава сыпались! - запятыми, полулуниями и зигзагами ритмических схем, так напоминавших гимназические геометрические, что я, по естественному чувству самосохранения (а вдруг обернется и вызовет к доске?), с танцующей спины Белого переходила на недвижные фасы тайного советника Гёте и доктора Штейнера, во все свои огромные глаза глядевшие или не глядевшие на нас со стены.

    Так это у меня и осталось: первый Белый, танцующий перед Гёте и Штейнером, как некогда Давид перед ковчегом. В жизни символиста всё - символ, не-символов - нет.

    =========

    ...Но есть у меня еще одно, более раннее, до знакомства, воспоминание, незначительное, но рассказа стоящее, хотя бы уже из-за тургеневских мест, с которыми Белый вдвойне связан: как писатель и как страдатель.

    Тульская губерния, разъезд «Толстое», тут же город Чермь, где Иван беседовал с чертом, тут же Бежин Луг. И вот, на каких-то именинах, в сновиденном белом доме с сновиденным черным парком -

    - Какая вы розовая, здоровая, наверное рассудительная, - поет, охая от жары и жиру, хозяйка-помещица - мне, - а вот мои - сухие, как козы, и совсем сумасшедшие. Особенно Бишетка - это ее бабушка так назвала, за глаза и за прыжки. Ну, подумайте, голубушка, сижу я, это, у нас в Москве в столовой и слышу, Бишетка в передней по телефону: «Позовите, пожалуйста, к телефону Андрея Белого». Ну, тут я сразу насторожилась, уж странно очень - ведь либо Андрей, либо Андрей Петрович, скажем, а то что же это за «Андрей Белый» такой, точно каторжник или дворник?

    Стоит, ждет, долго ждет, должно быть, не идет, и вдруг, голубушка моя, ушам своим не верю: «Вы - Андрей Белый? Будьте так любезны, скажите, пожалуйста, какие у вас глаза? Мы с сестрами держали пари...» Тут молчание настало долгое, - ну, думаю, наверное, ее отчитывает - Бог знает за кого принял! - уж встать хочу, объяснить тому господину, что она - по молодости, и без отца росла, и без всякого там, скажем, какого-нибудь умысла... словом: дура - что... и вдруг, опять заговорила: «Значит, серые? Правда, серые? Нет, вовсе не как у всех людей, а как ни у кого в Москве и па всем свете! Я на лекции была и сама видела, только не знала, серые или зеленые... Вот и выиграла пари... Ура! Ура! Ура! Спасибо вам, Андрей Белый, за серые!»

    Влетает ко мне: «Ма-ама! Серые!» - «Да уж слышу, что серые, а отдала бы я тебя лучше в Екатерининский институт, как мне Анна Семеновна советовала...» - «Да какие там Екатерининские институты? Ты знаешь, с кем я сейчас по телефону говорила? (А сама скачет вверх вниз, вверх вниз, под самый потолок, - вы ведь видите, какая она у меня высокая, а потолки-то у нас в Москве низкие, сейчас люстру башкой сшибет!) С Андреем Белым, с самым знаменитым писателем России! А ты знаешь, что он мне ответил? «Совсем не знаю, сейчас посмотрю». И пошел смотреться в зеркало, оттого так долго. И, конечно, оказались - серые. Ты понимаешь, мама: Андрей Белый, тот, что читал лекцию, еще скандал был, страшно свистели... Я теперь и с Блоком познакомлюсь...»

    Рассказчица переводит дух и, упавшим голосом:

    - Уж какой он там самый великий писатель - не знаю. Мы Тургенева читали, благо и места наши... Ну, великий или не великий, писатель или не писатель, а все же человек порядочный, не выругал, не заподозрил, а сразу понял - дура... и пошел в зеркало смотреться... как дурак... Потом я ее спрашиваю: «А не спросил он, Бишетка, какие у тебя глаза?» - «Да что ты, мама, очень ему интересно, какие у меня глаза? Разве я знаменитость какая-нибудь?»

    Милый Борис Николаевич, когда я четырнадцать лет спустя в берлинской «Pragerdiele» вам это рассказала, ваш первый вопрос был:

    - А какие у нее были? Бишет? Bichette [Козочка (фр.).]? Козочка? Серые, наверное? И вот такие? (перерезает воздух вкось) - как у настоящей козы? Сколько ей тогда было лет? Семнадцать? Такая, такая, такая высокая? Пепельно-русая? И прыгала неподвижно (чуть не опрокидывает стол) - вот так, вот так, вот так?

    («Борис Николаевич показывает Марине Ивановне эвритмию», - шепот с соседнего столика.)

    - Почему же она мне никогда не написала? Родная, голубушка, ее нельзя было бы найти? Нельзя - нигде? Она, конечно, умерла. Все, все они умирают - или уходят (вызывающий взгляд на круговую) - вы не понимаете! Абрам Григорьевич, и вы слушайте! Девушка с козьими глазами, Bichette, которая была на моем чтении...

    Издатель, вяло:

    - На котором чтении? Уже здесь? Он, вперясь:

    - Конечно, здесь, потому что я сейчас там, потому что там сейчас здесь, и никакого здесь, кроме там! Никакого сейчас, кроме тогда, потому что тогда вечно, вечно, вечно!.. Это и есть фетовское теперь.

    (Подходит и другой его издатель.) Белый моляще:

    - Соломон Гитманович, слушайте и вы. Девушка. Четырнадцать лет назад. Bichette, с козьими глазами, которая вот так от радости, что я ей ответил по телефону, какие у меня глаза... Четырнадцать лет назад. Она сейчас - Валькирия... Вернее, она была бы Валькирия... Я знаю, что она умерла...

    (Почтительное, сочувственно-недоуменное и чуть-чуть комическое молчание. Так молчат, когда внезапно узнают о смерти человека, о котором впервые слышат, и о котором тут же убивается один из присутствующих.) Белый, с внезапным поворотом всего тела, хотя странно о нем говорить всего и тела, до того этого всего было мало, и до того это было не тело, - напуская на меня всю птицу своего тела:

    - А эта Bichette-действительно была? Вы это не... сочинили? (Подозрительно и агрессивно.) Потому что я ничего не помню, никаких глаз по телефону... Я вам, конечно, верю, но... (Окружающим.) Потому что это чрезвычайно важно. Потому что, если она была - то это была моя судьба. Моя не-судьба. Потому у меня и не было судьбы. И я только теперь знаю, отчего я погиб. До чего я погиб!

    Не зная, что сказать, и чувствуя, что девушка уже исчерпана, что остается одно беловское беснование, издатели с женами и писатели с женами незаметно и молниеносно... даже не: исчезают: их - нет. Белый, изучающий тиснение скатерти, точно ища в ней рун, письмен, следов - внезапно вскинув голову и заливая меня светом - каких угодно, только не серых глаз, явно меня не видящих:

    - Bichette... Bichette... Я что-то, что-то, что-то помню. Но... не совпадает! Я тогда был совсем маленьким, меня почти еще не было, меня просто не было...

    Не зная и я, чтó сказать в ответ на такое полное небытие, жду, чтó через секунду он уже опять будет.

    Меня не было, было: я, оно. Вы, конечно, меня понимаете? (Вечный вопрос всех, на понимание до того не рассчитывающих, что даже не пережидают ответа.) Одну секунду... Стойте! Сейчас всплывет. (Властный жест мага.) Сейчас появится! Но почему Bichette, когда - Biquette! Потому что - на эшафот готов взойти, что - Biquette! Но почему Biquette, когда Bichette?

    - Борис Николаевич, теперь уж вы - стойте!

    (и, напевом)

    Ah, tu sortiras, Biquette, Biquette,
    Ah, tu sortiras de ce chou là!

    [Ах, ты выйдешь, Бикетта, Бикетта.
    Ах, ты выйдешь из этого кочна! (фр.).]

    Потому что вам в младенчестве, когда вас еще не было, это вам пела ваша французская - нет, швейцарская М-lle, которая у вас была.

    Пауза. Сижу, буквально залитая восторгом из его глаз, одетая им, как плащом, как лучом, как дождем, вся, от темени до подола моего пока еще нового, пока еще синего, пока еще единственного берлинского платья. Беря через стол мою руку, неся ее к губам, не донеся до губ:

    - Вы, вы мне поверьте, что я за эту Biquette - заметьте, что я сейчас о Biquette - капустной козе говорю, что я за эту швейцарскую молочную капустную младенческую козу готов для вас десять лет подряд с утра до поздней ночи таскать на себе булыжники.

    Я, потрясенная:

    - Господи!

    Он, императивно:

    - Булыжники. (Пауза.) И должен сказать вам, что я никогда никого в жизни еще так не уважал, как вас в эту минуту.

    =========

    Милая Bichette, может быть, вы все-таки еще живы и это прочтете? А может быть, уже сейчас, через плечо, пока пишу, нет, до написанного - читаете? А что, если вы первая встретили его у входа и взяли за руку и повели, сероглазая - сероглазого, вечно-юная - вечно-юного, по рощам блаженных, его настоящей родине...

    =========

    Из Берлина 1922 года в Москву 1910 года. Странно, только сейчас замечаю, что имя Белого до встречи с ним дважды представало мне в окружении трех сестер. В первый раз - в кругу трех сестер, из которых старшая была Bichette, во второй раз в трехсестринском кругу Тургеневых.

    О сестрах Тургеневых шла своя отдельная легенда. Двоюродные внучки Тургенева, в одну влюблен поэт Сережа Соловьев, племянник Владимира, в другую - Андрей Белый, в третью, пока, никто, потому что двенадцать лет, но скоро влюбятся все. Первая Наташа, вторая Ася, третья Таня. Говорю - легенда, ибо при знакомстве оказалось, что Наташа - уже замужем, что Таня пока что самая обыкновенная гимназистка, а что в Асю - и Андрей Белый, и Сережа Соловьев.

    Асю Тургеневу я впервые увидела в «Мусагете», куда привел меня Макс. Пряменькая, с от природы занесенной головкой в обрамлении гравюрных ламартиновских «anglaises» [Локонов (фр.).], с вечно дымящей из точеных пальцев папироской, в вечном сизом облаке своего и мусагетского дыма, из которого только еще точнее и точеней выступала ее прямизна. Красивее из рук не видала. Кудри и шейка и руки, - вся она была с английской гравюры, и сама была гравер, и уже сделала обложку для книги стихов Эллиса «Stigmata», с каким-то храмом. С английской гравюры - брюссельской школы гравер, а главное, Ася Тургенева - тургеневская Ася, любовь того Сергея Соловьева с глазами Владимира, «Жемчужная головка» его сказок, невеста Андрея Белого и Катя его «Серебряного голубя», Дарьяльский которого - Сережа Соловьев. (Все это, гордясь за всех действующих лиц, а немножечко и за себя, захлебываясь сообщил мне Владимир Оттонович Нилендер, должно быть, сам безнадежно влюбленный в Асю. Да не влюбиться было нельзя.)

    Не говорила она в «Мусагете» никогда, разве что - «да», впрочем, как раз не «да», а «нет», и это «нет» звучало так же веско, как первая капля дождя перед грозой. Только глядела и дымила, и потом внезапно вставала и исчезала, развевая за собой пепел локонов и дымок папиросы. Помню, как я в общей сизой туче всех дымящих папирос всегда ловила ее отдельную струйку, следя ее от исхода губ до моря - морей - потолка. На лекциях «Мусагета», честно говоря, я ничего не слушала, потому что ничего не понимала, а может быть, и не понимала, потому что не слушала, вся занятая неуловимо-вскользнувшей Асей, влетающим Белым, недвижным Штейнером, черным оком царящим со стены, гримасой его бодлеровского рта. Только слышала: гносеология и гностики, значения которых не понимала и, отвращенная носовым звучанием которых, никогда не спросила. В гимназии - геометрия, в «Мусагете» - гносеология. А это, что сейчас вот как-то коварно изнизу, а уж через секунду, чуть повернувшись (как осколок в калейдоскопе!), уже отвесно сверху Гершензону возражает, это Андрей Белый, тот самый, который - вечность! уже две зимы назад - сказал нам тогда с Асей, мне (утверждаю и сейчас, а ведь как не сбылось!) - «Всего лучшего», - ей - «Всего доброго!» Со мной он не говорил никогда, только, случайно присев на смежный стул, с буйной и несказанно-изумленной радостью: «Ах! Это - вы?» - за которым никогда ничего не следовало, ибо я-то знала, что это - он.

    В «Мусагете» я, как Ася Тургенева, никогда ничего не говорила, только она от превосходства своего над всеми, я - всех над собой. Она - от торжествующей, я от непрерывно-ранимой гордости. Не говорила, конечно, и с ней, которую я с первой встречи ощутила «царицей здешних мест».

    Каким чудом осуществилось наше сближение? Кто настоял? Думаю - никто, а нечто: простой голый факт, та срочная деловая необходимость, служащая нам несравненно больше чужой доброй воли и нашего собственного страстного желания, когда нужно - горы сводящая! В данном случае предполагавшееся издание «Мусагетом» моей второй книги и поручение Асе для нее обложки.

    Помню, что первая пришла я - к ней. В какие-то переулочные снега. Кажется - на Арбат.

    Из каких-то неосвещенных глубин на слабый ламповый исподлобный свет Ася в барсовой шкуре на плечах, в дыму «anglaises» и папиросы, кланяющаяся - исподлобья, руку жмущая по-мужски.

    Прелесть ее была именно в этой смеси мужских, юношеских повадок, я бы даже сказала - мужской деловитости, с крайней лиричностью, девичеством, девчончеством черт и очертаний. Когда огромная женщина руку жмет по-мужски - одно, но - такой рукою! С гравюры! От такой руки - такое пожатье!

    На диване старшая сестра Наташа, и вбег Тани, трепаной, розовой, гимназической и которую я в свой культ включила явно в придачу, для ровного счета, достоверно зная от моей Аси, учившейся с ней в гимназии, что она самая обыкновенная девчонка, без никакого ни отношения, ни интереса к литературе, читать совсем не любящая, и с которой моя Ася, несмотря ни на какие мои просьбы, не соглашалась дружить. «Очень нужно, дружи сама, что мне от ее тургеневства, только и говорит, что о пирогах и о грудных детях - как нáзло!» (Может быть, действительно -нáзло? Зная, что от нее ждут «поэзии»? Вернее же - просто настоящая четырнадцатилетняя девчонка, помещичья дочка, дитя природы.)

    Водяная диванная гладь Наташи, самостоятельный гром Тани и зоркое безмолвие застывшей передо мной Аси - в барсовом пледе.

    - Какая киса чудная!

    - Барс.

    - Барс, это с кистями на ушах?

    - Рысь.

    (Не поговоришь!) Оттянув к себе барсью полу, глажу, счастливая, что нашла себе безмолвное увлекательное занятие. И вдруг, со всей безудержностью настоящего откровения:

    - Да вы сама, Ася, барс! Это вы с себя шкуру сняли: надели. Чудный смех, взблеск чудных глаз, - волшебная смена из «Цветов маленькой Иды» - хватая мою руку, другой с лампы колпак:

    - А у вас какие? Ну, конечно, зеленые, я так и знала! Дитя символистической эпохи, ее героиня, что же для нее могло быть важней - цвета глаз? И что больше ценилось - зеленых, открытых Бальмонтом и канонизированных его последователями?

    - И какое у вас чудное имя. (Испытующе:) А вы действительно Марина, а не Мария? Марина: морская. Вы курите? (Молча протягиваю портсигар.) И курит, и глаза зеленые, и морская, - Ася, тоном счетовода - сестрам.

    Сидим уже на диване, уже стихи, под неугомонный гром Тани - такая тонкая девочка, а как гремит! - разнообразимый дребезгом со всего размаху ставимых на стол чашек, блюдец, вазочек.

    Ни слова не помню про обложку. (Так кончались все мои деловые свидания!) Зато всё помню про барса, этого вот барсенка: бесенка с собственной шкурой на плечах, зябкого, знобкого... Ни слова и про Андрея Белого. (Слово «жених» тогда ощущалось неприличным, а «муж» (и слово и вещь) просто невозможным.)

    И, странно (впрочем, здесь все странно или ничего), уже начало какой-то ревности, уже явное занывание, уже первый укол Zahnschmerzen im Herzen [Зубной боли в сердце (нем.).], что вот - уедет, меня - разлюбит, и чувство более благородное, более глубокое: тоска за всю расу, плач амазонок по уходящей, переходящей на тот берег, тем отходящей - сестре.

    - Чудный барс. В следующий раз в «Мусагет» приходите в барсе. Приводите барса, чтобы было на чем отвести душу.

    (Молча: «Ася! Ася! Ася! Не выходите замуж, хотя бы за Андрея Белого!»)

    Вслух:

    - Я не понимаю, что такое гносеология и почему все время о ней говорят. И почему вес - разное, когда она - одна.

    (Молча: «Ася! Ведь вы - Mignon [Миньона (фр.).], не из оперы, а из Гёте. Mignon не должна выходить замуж - даже за молодого Гёте...») Вслух:

    - Я не люблю Вячеслава Иванова, потому что он мне сказал, что мои стихи - выжатый лимон. Чтобы посмотреть, что я на это скажу. А я сказала: «Совершенно верно». Тогда на меня очень рассердился, сразу разъярился - Гершензон.

    (Молча: «О lasst mich scheinen, bis ich werde! Zieht mir das weisse Kleid nicht aus! [Какой кажусь, такой я стану!//Не троньте белый мой убор! (нем.).] Ася! ведь это измена этому же, вашему же - Белому! Вы должны быть умнее, сильнее, потому что вы женщина... За него понять!»)

    Вслух:

    - Вы отлично знаете, что ваши стихи - не выжатый лимон! Зачем же вы смеетесь над Вячеславом Ивановичем - и всеми нами?

    (Молча: «Ася, у меня, конечно, квадратные пальцы, совсем не художественные, и я вся не стою вашего мизинца и ногтя Белого, но, Ася, я все-таки пишу стихи и сама не знаю, чем еще буду - знаю, что буду! - так вот, Ася, не выходите замуж за Белого, пусть он один едет в Сицилию и в Египет, оставайтесь одна, оставайтесь с барсом, оставайтесь - барсом».)

    - Марина, о чем вы думаете?

    Замечаю, что я совсем забыла говорить про Гершензона. (О, потрясение человека, который вдруг осознал, что молчит и совсем не знает, сколько.)

    - Бойтесь меня, я умею читать мысли.

    И оборотом головы на сестер:

    - Почему у Цветаевых такие красные губы? И у Марины и у Аси. Они - не вампиры? Может быть, мне вас, Марина, надо бояться? Вы не придете ко мне ночью? Вы не будете пить мою кровь?

    - А ваш барс на что? Ночью он спит у вашей постели, и у него - клыки!

    =========

    Другое явление - видение - Аси, знобкой и зябкой, без барса, но незримо - в нем, на границе нашей залы и гостиной в Трехпрудном, с потолками такими высокими, что всякому дыму есть куда уйти.

    Между нами уже простота любви, сменившая во мне веревку - удавку - влюбленности. Я знаю, что она знает, что мы одной породы. Влюбляешься ведь только в чужое, родное - любишь. Про ее отъезд не говорим, его не называем, не называем никогда. Это еще пока - девичество, вольница, по ею сторону той реки.

    Ей нужно уходить, ей не хочется уходить, стягивает, натягивает, перебрасывает с плеча на плечо невидимого барса. Не удерживаю, ибо в жизни свое место знаю, и если оно не последнее, то только потому, что вовсе не становлюсь в ряд... (А со мной, в моей простой любви (а есть - простая?) - в моем веселом девичьем дружестве, в Трехпрудном переулке, дом № 8, шоколадный, со ставнями, ты бы все-таки была счастливее, чем с ним в Сицилии, с ним, которого ты неизбежно потеряешь...)

    - Ася, вы скоро едете?

    - Скоро еду, а сейчас иду.

    Простившись с ней совсем в нашем полосатом, в винно-белую полоску, матрасном парадном, естественным следствием всех последних прощаний, влезаю в своего гимназического синего барана (мне - баран, тебе - барc, все как следует, и они бар(ан) и бар(с) все-таки родня) и иду с ней вдоль снежного переулка - ряда переулков - до какого-то белого дома (может быть - ее, может быть, его, может быть - ничьего), который зовется «здесь». Здесь - прощаемся.

    =========

    - А завтра Ася с Борисом Николаевичем уезжают в Сицилию!

    Это Владимир Оттонович Нилендер, тоже мятущаяся и смещенная разом со всех земных мест душа, âme en peine - d'étemité [Душа, смятенная вечностью (фр.)], уже с порога, вознеся над головой руки, точно моля ими зальную Афродиту отвести от этой головы беду. (Теперь замечаю, что и у Нилендера и у Эллиса были беловские жесты. Подвлиянность? Сродство?)

    - Вы можете передать от меня Асе стихи?

    - А вы на вокзале не будете?

    - Нет. В руки. В руку. После третьего звонка, конечно, чтобы...

    - Понял. Понял.

    - Нет. Не поняли и не после третьего, потому что после третьего все сразу лезут на подножку опять прощаться. Так вот, после последней подножки и последней руки. Ей, в машущую...

    День спустя, выпрастывая шею из седого и от снега бобра. (Барс, баран, бобер... Бобром он этим потом тушил свой филологический пожар. Бобер сгорел, но зато были спасены все книги филолога!)

    - Марина! Уехали! Это было растравительно. Она, бедняжка, храбрилась, не плакала, но вся сжалась, скрутилась в жгут, как собственный платочек - и ни слезы!

    (Точно в Нерчинск! А ведь, кажется, - в Монреале, да еще с любимым, да еще этот любимый - Андрей Белый! Но таковы тогда были души и чувства.)

    - А он?

    - Он, кажется, был (с величайшим недоумением) - просто счастлив? От него шло сияние!

    - От него всегда идет сияние.

    - Вы правы. Но вчера - особенное. Он не уезжал - отлетал! Точно не паром двинулись вагоны, а его...

    Я:

    - Вдохновением.

    - Счастливая Ася. Бедная Ася.

    И я, вторя:

    Никому, с участьем или гневно,
    Не позволь в былое заглянуть.
    Добрый путь, погибшая царевна,
    Добрый путь!

    - Марина, какое безумие, какое преступление - брак! Это говорит - мне говорит! В глаза говорит! - человек, которого... который... - и весь рассказ об Асе и Белом - о нас рассказ, если бы один из нас был хоть чуточку безумнее или преступнее другого из нас. Но зато - и какое в этом несравненное сияние! - знаю, что если я, сейчас, столько лет спустя, или еще через десять лет, или через все двадцать, войду в его филологическую берлогу, в грот Орфея, в пещеру Сивиллы, он правой оттолкнет молодую жену, левой обвалит мне же на голову подпотолочную стопу старых книг - и кинется ко мне, раскрывши руки, которые будут - крылья.

    Это нам и всем подобным нам награда за все нами отвергнутые Монреале.

    =========

    От Аси, год спустя, уже не знаю откуда, прилетело письмо: разумное, точное, деловое. С адресами и с ценами. В ответ на мой такой же запрос: куда ехать в Сицилию. И мое свадебное путешествие, год спустя, было только хождение по ее - Аси, Кати, Психеи - следам. И та глухонемая сиракузская девочка в черном диком лавровом саду, в дикий полдневный, синий дочерна час, от которого у меня и сейчас в глазах синё и черно, бежавшая передо мною по краю обрыва и внезапно остановившаяся с поднятым пальчиком: «вот!» - а «вот» была статуя благороднейшего из поэтов Гр. Августа Платена - August von Platen - seine Freunde [Августу фон Платену - его друзья (нем.).] - та глухонемая девочка, самовозникшая из чащи, была, конечно, душа Аси, или хоть маленький ее мой отрез! - стерегшая меня в этом черном саду.

    Больше я Аси никогда не видала.

    Девочка... козочка... Bichette... ax, это вы, Bichette?

    =========

    1920 год. В филологической берлоге Нилендера встречаю священника с страшными глазами: синими поднебесными безднами. Я эти глаза - знаю. Только это глаза со стены, и не подобает им глядеть на меня через советский примус.

    - Вы меня не узнаете? Неузнаваем? Соловьев. Сережа Соловьев. (Да, да, нужно было именно сказать: Сережа, чтобы не подумала - среди бела дня, в гостях Владимир! Но куда же девался чудный, розового мрамора, круг лица? Священник - куда стихи?)

    «Как Таня?» - «Таня в деревне. У Тани три девочки». - «Опять - три?» - «Опять - три». - «Тургеневской породы?» - «Тургеневской. И одна очень похожа на Асю». - «Спасибо».

    Для пояснения нужно прибавить, что Таня Тургенева, прельщенная примером моей Аси, вышла замуж из того же шестого класса гимназии - за Сережу Соловьева. Так что разговор шел о соловьевско-тургеневских девочках.

    По выходе этого прекрасно- и страшноглазого священника, Нилендер - мне:

    - Мечтает о воссоединении церквей. Сначала был православным, потом перешел в католичество, а теперь - униат. Сначала был поэт!

    Знают, стройно и напевно
    В полночь вставшие снега,
    Что свершает путь царевна,
    Взяв оленя за рога...

    - О, это давно... Это был - другой человек... Это было в Асины времена... - с той особенной отраженной нежностью мужчины, самого не бывшего влюбленным - не решавшегося! - но возле влюбленного, влюбленных стоящего и их нежностью кормившегося...

    У-ни-ат... Какая сосущая гимназическая жуть: рассвет... водовоз... вставать... жить... отвечать про польскую Унию...

    =========

    Но не сбылись вторично сестры Тургеневы. В 1922 году, на Воздвиженке, меня окликнула молодая женщина с той обычной советской присыпкой пепла на лице, серьезной заботы и золы, уравнивающей и пол и возраст, молодость заравнивающей как лопатой.

    - Таня. Таня Тургенева. Но вы тоже очень изменились. А у меня (все еще те глаза внезапно и до краев наливаются слезами) - умерла дочка. Вторая. Вот карточка, где они еще три.

    На меня с дешевой, уже посеревшей, как Танино и мое лицо, открытки глядят три маленьких Тургеневы, три Леди Джен. Таня, тыча все еще точеным пальчиком с черным ногтем в одну из головок:

    - Эта умерла.

    Эта, конечно, «Ася».

    =========

    Аси я больше никогда не видала. Есть встречи, есть чувства, когда дается сразу все и продолжения не нужно. Продолжать, ведь это - проверять.

    Они даже не оставляют тоски. Тоска (зарез), когда не додано, тем или мною, нами. Пустота, когда - недостойному - передаю. (Достойному не передашь!) Асю я с первой секунды ощутила - уезжающей, для себя, в длительности - потерянной. Так любят умирающего: разом - все, все слова последние, или никаких слов. Встреча началась с моего безусловного, на доверии, подчинения, с полного признания ее превосходства. Я сразу внутренне уступила ей все места, на которых мы когда-либо могли столкнуться. Так же естественно, как уступают место видению, привидению: ведь все равно пройдет насквозь.

    Уже шестнадцати лет я поняла, что внушать стихи больше, чем писать стихи, больше «дар Божий», бóльшая богоизбранность, что не будь в мире «Ась» - не было бы в мире поэм.

    Проще же говоря, я поступила, как все меня окружавшие мужские друзья: я просто в нее влюбилась, душевно ей предалась, со всей беззаветностью и бескорыстностью поэта.

    Не хочешь ревности, обиды, ранения, ущерба - не тягайся-предайся, растворись всем, что в тебе растворимо, из оставшегося же создай видение, бессмертное. Вот мой завет какой-нибудь моей дальней преемнице, поэту, возникшему в женском образе.

    =========

    Белого после его возвращения из Дорнаха я просто не помню. Помню только, что он сразу стал налетать на меня со всех лестниц Тео и Наркомпроса: редких лестниц, ибо я присутственные места всегда огибала, редких, но всех. Два крыла, ореол кудрей, сияние.

    - Вы? Вы? Вы? Как всегда приятно вас видеть! Вы всегда улыбаетесь!

    И обежав как цирковая лошадка по кругу, овеяв как птица шумом рассекаемого воздуха, оставляя в глазах сияние, в ушах и в волосах - веяние, - куда-то трещащими от машинок коридорами, на бегу уже обвешиваемый слушателями, слушательницами. В такие минуты он напоминал советский перегруженный, не всегда безопасный трамвай.

    Или, во Дворце искусств (дом Ростовых на Поварской) на зеленой лужайке. Что это? Воблу выдают? Нет, хвоста нет, и хвостов нет, что-то беспорядочнее и праздничнее и воблы вдохновительнее, ибо даже рыжебородый лежебок, поэт Рукавишников, встал и, руки в карманы, прислонился к березе.

    Я, какой-то барышне:

    - Что это?

    - Борис Николаевич.

    - Лекцию читает?

    - Нет, слушает ничевоков.

    - Ничего - чтó? (Барышня, деловито:)

    - Это новое направление, группа. Они говорят, что ничего нет.

    Подхожу. То есть как же слушает, когда говорит? Говорит, не закрывая рта, а обступившие его молодые люди, эти самые ничевоки, только свои раскрыли. И, должно быть, давно говорит, потому что, вот, вытер с сияющего лба пот.

    - Ничего: чего: черно. Ч - о, ч - чернота - о - пустота: zéro [Нуль (фр.).]. Круг пустоты и черноты. Заметьте, что ч - само черно: ч: ночь, черт, чара. Ничевоки... а ки - ваша множественность, заселенность этой черной дыры мелочью: чью, мелкой черной мелочью: меленькой, меленькой, меленькой... Ничевоки, это блохи в опустелом доме, из которого хозяева выехали на лето. А хозяева (подымая палец и медленно его устремляя в землю и следя за ним и заставляя всех следить)-выехали! Выбыли! Пустая дача: ча, и в ней ничего, и еще ки, ничего, разродившееся... ки... Дача! Не та бревенчатая дача в Сокольниках, а дача - дар, чей-то дар, и вот, русская литература была чьим-то таким даром, дачей, но... (палец к губам, таинственно) хо-зя-е-ва вы-е-ха-ли. И не осталось - ничего. Одно ничего осталось, поселилось. Но это еще не вся беда, совсем не беда, когда одно ничего, оно - ничего, само - ничего, беда, когда - ки... Ки, ведь это, кхи... При-шел сме-шок. При-тан-це-вал на тонких ножках сме-шок, кхи-шок. Кхи... И от всего осталось... кхи. От всего осталось не ничего, а кхи, хи... На черных ножках-блошки... И как они колются! Язвят! Как они неуязвимы... как вы неуязвимы, господа, в своем ничего-ше-стве! По краю черной дыры, проваленной дыры, где погребена русская литература (таинственно)... и еще что-то...на спичечных ножках - ничегошки. А детки ваши будут - ничего-шеньки.

    Блок оборвался, потому что Блок - чего, и если у Блока - черно, то это черно - чего, весь плюс черноты, чернота, как присутствие, наличность, данность. В комнате, из которой унесли свет - темно, но ночь, в которую ты вышел из комнаты, есть сама чернота, она.

    ...Не потому, что от нее светло,
    А потому, что с ней - не надо света...

    С ночью - не надо света.

    И Блок, не выйдя с лампой в ночь - мудрец, такой же мудрец, как Диоген, вышедший с фонарем - днем, в белый день - с фонарем. Один света прибавил, другой - тьмы. Блок, отдавши себя ночи, растворивший себя в ней - прав. Он к черноте прибавил, он ее сгустил, усугубил, углубил, учернил, он сделал ночь еще черней - обогатил стихию... а вы-хи-хи? По краю, не срываясь, хи-хи-хи... Не платя - хи-хи... Сти-хи?..

    ...Но если вы мне скажете, что...- тогда я вам скажу, что... А если вы мне на это ответите, что... - я вам уже заранее объявляю, что... Заметьте, что - сейчас, в данную минуту, когда вы еще ничего не сказали.

    «Не сказали»... А поди - скажи! Скажешь тут...

    Но это не просто вдохновение словесное, это - танец. Барышня с таким же успехом могла бы сказать: «Это Белый übertanzt [Перетанцовывает (нем.).] ничевоков...» Ровная лужайка, утыканная желтыми цветочками, стала ковриком под его ногами - и сквозь кружавшегося, приподымающегося, вспархивающего, припадающего, уклоняющегося, вот-вот имеющего отделиться от земли - видение девушки с козочкой, на только что развернутом коврике, под двубашенным видением веков...

    - Эсмеральда! Джали!

    То с перил, то с кафедры, то с зеленой ладони вместе с ним улетевшей лужайки, всегда обступленный, всегда свободный, расступаться не нужно, ich überflieg euch! [Я перелетаю через вас! (нем.).] в вечном сопроводительном танце сюртучных фалд (пиджачных? все равно - сюртучных!), старинный, изящный, изысканный, птичий - смесь магистра с фокусником, в двойном, тройном, четвертном танце: смыслов, слов, сюртучных ласточкиных фалд, ног, - о, не ног! - всего тела, всей второй души, еще-души своего тела, с отдельной жизнью своей дирижерской спины, за которой - в два крыла, в две восходящих лестницы оркестр бесплотных духов...

    - о, таким тебя видели все, от швейцарского тайновидца до цоссенской хозяйки, о, таким ты останешься, пребудешь, легкий дух, одинокий друг!

    Прелесть - вот тебе слово: прельститель, и, как все говорят, впрочем, с нежнейшей улыбкой - предатель! О, в высоком смысле, как все - здесь, заведет тебя в дебри, занесет за облака и там, одного, внезапно уклонившись, нырнув в соседнюю смежную родную бездну - бросит: задумается, воззрится, забудем тебя, которого только что, с мольбой и надеждой («Мы никогда не расстанемся? Мы никогда не расстанемся?») звал своим лучшим другом.

    Не верь, не верь поэту, дева,
    Его своим ты не зови...

    О, не только «дева», - дева - что! а лучший друг, потому, что у поэта над самым лучшим другом - друг еще лучший, еще ближайший, которому он не изменит никогда и ради которого изменит всем, которому он предан - не в переводном смысле верности, а в первичном страшном страдательном преданности: кем-нибудь кому-нибудь в руки: предан - как продан, предан - как пригвожден.

    - Бисер перед свиньями...- шепчет милая человечная поэтесса Ада Чумаченко, тамошняя служащая, - я и то расстраиваюсь, когда он передо мной начинает... Стыдно... Точно - разбрасывает, а я подбираю...

    - А эти не расстраиваются.

    - Потому что не понимают, кто - он.

    - И кто - они.

    Но кроме Ады Чумаченки, да меня, случайной редкой гостьи, не смевшей и близко подойти, да такого же редкого и робкого гостя Бориса Пастернака - никто Белого не жалел, о нем не болел, все его использовывали, лениво, вяло, как сытые кошки сливки - подлизывали, полизывали, иные даже полеживая на лужку, беловский жемчуг прикарманивая - лежа.

    «Чтó это?» - «Да опять Белый из себя выходит».

    Не входя в вас. Ибо когда наше входит, доходит, растраты нет, пустоты нет-есть разгрузка и пополнение, обмен, общение, взаимопроникновение, гармония.

    А так...

    Бедный, бедный, бедный Белый, из «Дворцов искусств» шедший домой, в грязную нору, с дубящим топором справа, визжащей пилой слева, сапожищами над головой и грязищей под ногами, в то ужасное одиночество совместности, столь обратное благословенному уединению.

    =========

    В 1921 году, вскоре после смерти Блока, в мою последнюю советскую зиму я подружилась с последними друзьями Блока, Коганами, им и ею. Коган недавно умер, и если я раньше не сказала всего того доброго, что о нем знаю и к нему чувствую, то только потому, что не пришлось.

    П. С. Коган ни поэтов, ни стихов не понимал, но любил и чтил и делал для тех и других, что мог: и тех, и других - устраивал. И между пониманием, пальцем не шевелящим, и непониманием, руками и ногами помогающим (да, и ногами, ибо в те годы, чтобы устроить человека - ходили!), каждый поэт и вся поэзия, конечно, выберет непонимание.

    Восхищаться стихами - и не помочь поэту! Пить воду и давать источнику засоряться грязью, не вызволить его из земной тины, смотреть руки сложа и даже любуясь его «поэтичной» зеленью. Слушать Белого и не пойти ему вслед, не затопить ему печь, не вымести ему сор, не отблагодарить его за то, что он - есть. Если я не шла вслед, то только потому же, почему и близко подойти не смела: по устоявшему благоговению моих четырнадцати лет. Помочь ведь тоже - посметь. И еще потому, что как-то с рождения решила (и тем, может быть, в своей жизни и предрешила), что все места возле несчастного величия, все бертрановские посты преданности уже заняты. От священной робости - помехи.

    - А еще писатель, большой человек, скандал!..- вяло, без малейшей интонации негодования, надрывается Петр Семенович Коган, ероша и волосы, и усы (одни у него ввысь, другие вниз).

    - Кто? Что?

    - Да Белый. Настоящий скандал. Думали - доклад о Блоке, литературные воспоминания, оценка. И вдруг: «С голоду! С голоду! С голоду! Голодная подагра, как бывает - сытая! Душевная астма!»

    - Вы же сами посылали Блоку мороженую картошку из Москвы в Петербург.

    - Но я об этом не кричу. Не время. Но это еще не все. И вдруг - с Блока - на себя. «У меня нет комнаты! Я - писатель русской земли (так и сказал!), а у меня нет камня, где бы я мог преклонить свою голову, то есть именно камень, камень-есть, но - позвольте - мы не в каменной Галилее, мы в революционной Москве, где писателю должно быть оказано содействие. Я написал «Петербург»! Я провидел крушение царской России, я видел во сне конец царя, в 1905 еще году видел, - слева пила, справа топор...»

    Я:

    - Такой сон?

    Коган, с гримасой:

    - Да нет же! Это уже не сон, это у него рядом: один пилит, другой рубит. «Я не могу писать! Это позор! Я должен стоять в очереди за воблой! Я писать хочу! Но я и есть хочу! Я - не дух! Вам я не дух! Я хочу есть на чистой тарелке, селедку на мелкой тарелке, и чтобы не я ее мыл. Я заслужил! Я с детства работал! Я вижу здесь же в зале лентяев, дармоедов (так и сказал!), у которых по две, по три комнаты - под различными предлогами, да: по комнате на предлог - да, и они ничего не пишут, только подписывают. Спекулянтов! Паразитов! А я - пролетариат: Lumpenproletariat! Потому что на мне лохмотья. Потому что уморили Блока и меня хотят! Я не дамся! Я буду кричать, пока меня услышат: «А-а-а-а!» Бледный, красный, пот градом, и такие страшные глаза, еще страшнее, чем всегда, видно, что ничего не видят. А еще - интеллигент, культурный человек, серьезный писатель. Вот так почтил память вставанием...

    - А по-вашему - все это неправда?

    - Правда, конечно. Должна быть у него комната, во-первых-потому что у всех должна быть, во-вторых - потому что он писатель, и нам писатель не враждебный. И, вообще, мы всячески... Но нельзя же - так. Вслух. Криком. При всех. Точно на эшафоте перед казнью. И если Блок действительно умер от последствий недоедания, то - кто же его ближе знал, чем я? - только потому, что был настоящий великий человек, скромный, о себе не только не кричал, но погнали его разгружать баржу - пошел, себя не назвал. Это - действительно величие.

    - Но так ведь может не остаться писателей...

    - И это - верно. Писатели нужны. И не только общественные. Вы, может быть, удивитесь, что это слышите от старого убежденного марксиста, но я, например, сам люблю поваляться на диване и почитать Бальмонта - потребность в красоте есть и у нас, и она, с улучшением экономического положения, все будет расти - и потребность, и красота... Писатели нужны, и мы для них все готовы сделать - дали же вам паек и берем же вашу «Царь-Девицу» - но при условии - как бы сказать? - сдержанности. Как же теперь, после происшедшего, дать ему комнату? Ведь выйдет, что мы его... испугались?

    - Дадите?

    - Дадим, конечно. Свою бы отдал, чтобы только не произошло - то, что произошло. За него неприятно: подумают - эгоист. А я ведь знаю, что это не эгоизм, что он из-за Блока себе комнаты требует, во имя Блока, Блоку - комнату, Блока любя - и нас любя (потому что он нас все-таки как-то чем-то любит - как и вы) - чтобы опять чего-нибудь не произошло, за что бы нам пришлось отвечать. Но, позвольте, не можем же мы допустить, чтобы писатели на нас... кричали? Это уж (с добрым вопросительным выражением близоруких глаз)... слишком?

    Жилье Белому устроил мгновенно, и не страха людского ради, а страха Божия, из уважения к человеку, а также и потому, что вдруг как-то особенно ясно понял, что писателю комната - нужна. Хороший был человек, сердечный человек. Все мог понять и принять - всякое сумасбродство поэта и всякое темнейшее место поэмы, - только ему нужно было хорошо объяснить. Но шуток он не понимал. Когда на одной его вечеринке - праздновали его свежее университетское ректорство - жена одного писателя, с размаху хлопнув его не то по плечу, не то по животу (хлопала кого попало, куда попало - и всегда попадало) - «Да ну их всех, П. С., пускай их домой едут, если спать хотят. А мы с вами здесь - а? - вдвоем - такое разделаем - наедине-то! А?» - он, не поняв шутки: «С удовольствием, но я, собственно, нынче ночью должен еще работать, статью кончать...» На что она: «А уж испугался! Эх ты, Иосиф Прекрасный, хотя ты и Петр, Семенов сын. А все-таки - а, Маринушка? - хороший он, наш Петр Семенович-то? Красавец бы мужчина, если бы не очки, а? И тебе нравится? Впрочем, все они хорошие. Плохих - нет...»

    С чем он, ввиду гуманности вывода, а главное поняв, что - пронесло, почтительно и радостно согласился.

    Ныне, двенадцать лет спустя, не могу без благодарности вспомнить этого очкастого и усатого ангела-хранителя писателей, ходатая по их земным делам. Когда буду когда-нибудь рассказывать о Блоке, вспомяну его еще.

    Это был мой последний московский заочный Белый, изустный Белый, как ни упрощаемый - всегда узнаваемый. Белый легенды, длившейся 1908 год - 1922 год - четырнадцать лет.

    Теперь - наша встреча.


    (источники - Цветаева М. И. Собрание сочинений в 7-х тт., М.: «Эллис Лак», 1994.)

    Часть 1
    Часть 2
    © 2000- NIV